Глава V

Артур Шопенгаур(1788-1860)

Высшим правилом всяческой житейской мудрости я считаю положение, высказанное мимоходом Аристотелем в его этике: ..Quod dolore vacat. Non quod suave est. persequitur vir prudens..-т. е разумный гонится  за тем, что избавляет от страданий, а не за тем, что приятно. Справедливость этого изречения основывается на том, что всякое наслажденье  и счастье – отрицательны, негативны, а страдание, напротив, положительно, позитивно. 

Когда все тело цело и здорово за исключением какого-либо небольшого пораненного или больного места, то это здоровье целого не проникает более в сознание, а все внимание постоянно направляется на боль поврежденного места  и довольство  общего жизнеощущения прекращается. Точно так же, если все наши дела идут по нашему плану  кроме одного, которое противоречит нашим намерением, то это последнее, как ни будь оно ничтожно по своему значению, все будет лезть нам в голову. Мы будем часто думать о нем и мало обо всех других,, более важных, вещах, идущих по нашему расчету.

В обоих случаях задетою является воля, в первый раз  как она об, ективируется в организме, а во второй – как она овеществляется в стремлениях человека. Но и в том, и в другом  случаях видим мы, что, ее удовлетворение действует всегда отрицательно, а потому и не ощущается непосредственно и входит в сознание разве только путем рефлексии. Напротив, всякая задержка воли положительна и сама о себе возвещает. Всякое наслаждение состоит только в уничтожении этой задержки, в освобождении от нее, - стало быть, непродолжительно.

На этом - то и основано похваленное мною правило Аристотеля. Оно учит нас обращать внимание не на удовольствия и наслаждения жизни, а на то, чтобы  по возможности дальше уходить от ее бесчисленных зол. Кабы это было не верно, то изречение Вольтера: ,,Le bonheur n,est  qu,un reve, et la douleur est reele,,(,,Счастье  это только сон, а горе  действительность (фр.) было бы в той же мере ложно, в какой оно на деле справедливо.

Cледовательно, кто хочет подвести итог своей жизни   в смысле благополучия, должен вести счет не по пережитым им наслаждениям, а по количеству избегнутым им зол. И вообще, выражение,,жить счастливо,,  значит  жить,,менее несчастливо,, , т. е  сносно. Жизнь существует не за тем, собственно, чтоб ею наслаждаться, а чтобы ее переносить, отбывать.  И поистине, сбыть с плеч работу  повинность жизни-утешение в старости. Cтало быть, счастливейший жребий стяжал тот, кто проводит жизнь без чрезмерных страданий, как духовных, так и телесных, а не тот кто сподобился живейших радостей и величайших наслаждений. Кто измеряет счастье своего жизненного поприща наслаждениями, - употребляет ложный масштаб. Наслаждения негативны и останутся негативными; что они осчастливливают  человека  - это мечта, которую лелеет зависть, в наказание себе. Страдания, напротив, ощущаются положительно, и отсутствие их  вот масштаб житейского счастья!

Если к безболезненному и беспечальному  состоянию присоединится  еще отсутствие скуки, то земное счастье в существенном достигнуто, ибо остальное  химера. Отсюда ясно, что никогда не нужно покупать наслаждений ценою страданий, ни даже  хотя бы только риском страданий, потому, что  при этом  за негативное, стало быть, за призрачное, платишь положительною, реальною ценою. Напротив, в барыше остается всегда тот, кто жертвует наслаждениями, чтобы уйти от страданий. И в том, и в другом случаях безразлично, предшествуют ли страдания наслаждениям, или следуют за ними.

И действительно, что за грубейшее извращение понятий - стараться превратить эту арену скорби в увеселительное место и вместо избежания страданий ставить себе целью  наслаждения и радости! И сколько людей в этом  грешны!   Глупец гонится за наслаждениями жизни и видит себя  обманутым; мудрый избегает зол. Если ему не повезет и в этом, то тут уж вина судьбы, а не его глупости.  Но пока его сопровождает удача, он не обманут, ибо зло, от которого он уклонился, в высшей степени реально. Если бы даже он хватил через край и пожертвовал наслаждениями без нужды, то и тут он в сущности ничего не потерял бы, потому что наслаждения призрачны, и горевать об их упущении было бы малодушно, даже смешно.

Непризнание этой истины служит источником многих страданий. Пока, именно, мы свободны  от страданий, беспокойные химеры  несуществующего счастья  и соблазняют нас за оным: этим мы навлекаем на себя страдания, которые неоспоримо реальны. Тогда мы начинаем горевать об утраченном  беспечальном состоянии, которое мы прошутили. Как потерянный рай оно осталось далеко позади нас, и мы тщетно желаем вернуть его обратно. Таким образом, кажется, будто какой-то злой демон постоянно морочит нас сооблазннами желаний и выманивает из беспечального состояния, которое и есть высшее, действительное счастье.

Ничтоже  сумняшеся, юноша полагает, что мир существует для наслаждения, что он обиталище позитивного счастья, которого лишены только те, кому не удалось овладеть им. В этом убеждении укрепляют его романы и стихи, равно как и огульное лицемерие, повсюду практикуемое в свете. И вот жизнь его превращается в более или менее обдуманную погоню и охоту за позитивным счастьем, которое как таковое должно заключаться в позитивных наслаждениях. Пусть это сопряжено с опасностями-надо рискнуть ими на счастье. Но эта  охота за несуществующею дичью приводит обыкновенно к весьма реальному, позитивному нессчастью-к горю, к страданию, к болезни, к утратам, заботам, бедности, и к тысячам бедствий. Разочарование  приходит слишком поздно.  

Если, напротив, согласно с рассматриваемым правилом, план жизни рассчитан на избежание страданий, т. е на устранение недостатков, болезни и всякой нужды, то такая цель реальна:  здесь можно кой чего достигнуть,  и тем больше, чем менее такой план нарушается стремлением за призраком позитивного счастья. В этом смысле говорит и Гете:,,Кто хочет избавиться от беды, знает всегда, чего он хочет, а кто хочет лучшего, бродит в потемках,,. Таков же смысл и  французской  пословицы:,, Лучшее-враг хорошего,, Основная мысль цинизма опирается также на эту истину. Да и что могло побудить циников к отрицанию всяких наслаждений, как не мысль о связанных с ним в близком  или отдаленном  будущем  страданиях, избежать которых казалось им  гораздо важнее, чем достигнуть наслаждений. Они были   глубоко проникнуты сознанием негативности наслаждения и позитивности страдания, почему, совершенно последовательно, делали все для избежания  зла, а это привело их к полному и преднамеренному отречению от наслаждений.

Мы все, конечно, родились в Аркадии, как говорит Шиллер,  т. е.    все мы вступаем в мир, полные притязаний на счастье и наслаждение, и лелеем безумную надежду  осуществить эти притязания. Но, как обыкновенно водится, на сцену вскоре появляется рок, берет нас бесцеремонно в свои лапы  и учит нас, что нашего нет ничего, а все его, что он имеет неоспоримое право не только на нашу собственность, на нашу жену и детей, но даже на руки и ноги, на глаза и уши и на нос среди нашей физиономии.  Конечно, через некоторое время является опыт и дает прозрение, что счастье и наслаждение не более, как фатаморгана, видимая только издали и исчезающая при приближении; что страдание и боль имеют, напротив, реальность,  непосредственно сами себя заявляют и не нуждаются в иллюзиях и ожиданиях. Если такое поучение рока подействует, то мы перестаем гоняться за счастьем и наслаждением и заботимся более о том, чтобы, по возможности, закрыть к себе доступ горестям  и страданиям. Мы познаем тогда, что лучшее, чего можно ожидать в мире, - это безболезненное, спокойное, сносное существование, и ограничиваем здесь свои притязания, чтобы тем вернее этого достигнуть. Ибо лучшее средство для того, чтобы не сделаться очень несчастным, - это не желать быть очень счастливым. Это понимал и друг юности Гете, Мерк, когда писал, что,,гнусная претензия на блаженство, и именно в той мере, как мы мечтаем, портит все в этом мире. Кто в силах освободиться от этого и не желать ничего, кроме того, что у него под рукою, только тот и может чего-нибудь добиться.,, Оттого  то полезно низвести до полной умеренности свои притязания на наслаждение, достояние, ранг, честь и т.д , ибо стремление и погоня за счастьем , блеском и наслаждением именно и навлекают большие бедствия.  Но и сверх того , это мудро и полезно уже потому ,что быть очень несчастным совсем легко , а очень счастливым не только трудно, но и совершенно невозможно.

Что в особенности  мешает усвоению этих спасительных взглядов ,так это  именно лицемерие и притворство света ,которые поэтому и следует сызмала разоблачать перед юношеством. Всякое великолепие в большинстве случаев  пустой блеск, простая кажимость, как театральная декорация, и лишено сущности дела. Так, например, расцвеченные флагами суда, пушечная пальба, иллюминации, барабаны и трубы, ликования и крики-все это только вывеска, намек, иероглиф радости; самой же радости обыкновенно при этом не найти  она одна отсутствует на празднике. А где она действительно присутствует на празднике?      А где она действительно присутствует, то появляется там без зова и доклада, сама собою и бесцеремонно, прокрадывается тихо, зачастую  по ничтожнейшим и пустым поводам, при самой будничной и менее всего при блистательных, торжественных случаях. Она, как золото в Австралии, разбросана там и сям  по прихоти случая, без всяких правил и законов, большею частию мелкими крупинками и чрезвычайно редко в больших массах.

Не иначе обстоит дело и с проявлением печали и горя. Как угрюмо и медленно движется похоронная процессия ! рядам карет не видно и конца! Но загляните внутрь : они все пустые и покойника провожают собственно кучера со всего города. Красноречивый образ уважения и дружбы этого мира! Это  то и есть лживость, пустота и лицемерие человеческих действий.

Другой пример представляет торжественный прием массы приглашенных, пышно разодетых гостей. Они есть вывеска благородной,  утонченной  общительности.   Но вместо этой последней обыкновенно обнаруживается принуждение, мука и скука. Ибо где много гостей, там много и дряни, хотя бы все они были  звездоносцы.  Действительно хорошее общество везде и необходимо весьма не велико. А блистательные, шумные празднества  и увеселения вообще имеют в себе внутреннюю пустоту и даже некоторый разлад уже потому, что они громко противоречат скудности и  горемычности  нашего существования. И, однако же, наблюдаемое извне, все это производит действие – а это и составляет цель.,, Общество, - говорит   Шанфор, - клубы, салоны, то, что называется светом, есть убогая пьеса, плохая незанимательная опера, которая держится лишь на механизмах, костюмах и декорациях.  Академии и философские кафедры равным образом так же представляют вывеску, внешний вид мудрости, но и она большей частью там отсутствует, и искать ее следует совершенно в ином месте.       

      Ответить:

Общение

Для того чтобы жить вполне осмысленно и из собственного опыта извлекать заключающего в нем поучения, необходимо припоминать и передумывать все сделанное , испытанное и пережитое и то ,что при этом чувствовал ; а также сравнивать свое прежнее мнение и суждение с настоящим , а свои замыслы и стремления с полученными результатами и как они нас удовлетворяли.Это приватная лекция , даваемая каждому человеку опытом. Можно также собственный опыт сравнить с текстом книги , а передумывание и выводы из него- с коментарием.

Такую же цель имело в виду и правило Пифагороа, рекомендующее обсуждать вечером , что сделал за день. Кто живет в сутолоке дел или удовольствий , не продумывая пережитого , а только лишь сматывая клубок жизни , у того ускользает осмысленная сознательность. Дух его представляет хаос , а в его мысли закрадывается некотарая путаница , что тотчас же замечается по трывочности и бессвязности его беседы , представляющей какое-то мелкое крошево. Это обнаруживается тем сильнее , чем тревожнее c внешней стороны жизнь человека, чем больше у него впечатлений и чем ничтожнее внутреняя деятельность его духа.

Довольствоваться самим собою , быть для себя всем во всем , имея прво сказать: ,,Все свое ношу с собой ,,-есть, конечно, самое благоприятное свойство для нашего счастья .

Нет более превратного пути к счастью , как жизнь в суете и суматохе большого света, (светской жизни), ибо она имеет целью превратить наше жалкое существование в непрерывный ряд радостей , утех, наслаждений. При такой жизни , с обязательным к ней аккомпанементом взаимного оболгания , не может не последовать разочарования.

Наш дух облечен ложью , как тело одеждами. Наши речи, действия , все наше существо -лживы: и только сквозь эту оболочку можно порой угадать истинный образ мыслей человека , как сквозь одежду фигуру тела. Каждое общество прежде всего требует взаимного приспособления и принижения , а потому , чем оно больше, тем пошлее. Каждый человек может быть вполне самим собою только пока он одинок . Стало быть кто не любит одиночества -не любит так же и свободы , ибо человек бывает свободен лишь тогда , когда он один. Принуждение есть нераздельный спутник каждого общества; каждое общество требует жертв , которые оказываются тем тяжелее , чем значительнее собственная личность. Сообразно с этим , каждый избегает , выносит или любит уеденение в строгой пропорции c собственной ценностью. Наедине с самим с собою жалкий чувствует всю свою жалость , великий ум -все свое величие , короче,- всякий чувствует себя тем , что он есть. Далее , чем выше кто стоит по табели о рангах самой природы , тем, существенно и неизбежно , стоит одиноче.

Но тогда для него истинное благодеяние , если физическое одиночество соответствует духовному. Между тем как природа положила самое резкое различие между людьми и в умственном , и в нравственном отношении , общество , пренебрегая этим , ставит всех на одну доску или , и того более , ставит искуственное различие по ступеням сословия и ранга , которое весьма часто диаметрально противоположно табели о рангах природы. При таком порядке вещей положение тех, кого природа поставила низко, очень хорошее; но те немногие , кого она поставила высоко , остаются внакладе, почему они обыкновенно и избегают общества. Да и в каждом обществе , коль скоро оно многолюдно , преобладает пошлость. Что особенно отваживает великие умы от общества , так это равенство прав , а стало быть , и претензий при неравенстве способностей.

Так называемое хорошее общество признает всякие преимущества , кроме духовных! Эти последние представляют даже контрабанду. Оно обязует нас оказывать безграничное терпение ко всякой глупости , тупости , шутовству и извращености. Личные преимущества должны вымаливать себе прощение или скрываться , так как духовное превосходство оскорбляет уже одним своим существованием , без всякого содействия воли. Потому-то общество , называемое хорошим , не только имеет ту невыгоду , что сводит нас с людьми , которых мы не можем ни похвалить , ни полюбить , но и мешает нам являться в истином свете , как подобает нашей природе ; даже более того , оно понуждает нас принижаться под лад с другими , даже искажать самих себя . Интелегентные речи и остроумные мысли на месте в интелегентном обществе ; в обыкновенном же прямо ненавистны. Чтобы в нем нравиться , положительно необходимо быть плоским и недалеким.

Поэтому в подобном обществе мы должны с тяжким самоотвержением на три четверти отрешаться от самих себя, чтобы приравняться к прочим. Конечно , за это мы приобретаем в них равных ; но чем больше кто имеет собственной ценности, тем скорее он увидит, что барыш здесь не покрывает затраты и что дело это для него убыточно; ибо люди обыкновенно бывают несостоятельны , те общение с ними не дает ничего, что вознаграждало бы за скуку , тягость и неприятности их общества и за возлагаемое им самопожертвование.

К тому же общество в замену истинного , те духовного , преводсходства, которое в нем нетерпимо , да и редко встречается , приняло фальшивое , условное превосходство , основанное на произвольных положениях, как пароль , изменчивое и традиционно процветающее в высших сословиях. Это то, что называется хорошим тоном, bon ton , faschionableness. Когда

такое превосходство приходит в столкновение с настоящим , тут-то и обнаруживается его слабость. ,, Quand le bon ton arrive, le bon sens se retire,, (Когда приходит хороший тон, уходит здравый смысл.(фр.)).

Вообще, в самой полной гармонии можно находиться только с самим собою, не с другом , не с возлюбленною , ибо различие индивидуальности и настроения всякий раз производит некоторый , хотя бы незначительный диссонанс. Потому-то глубокий мир сердца и совершенное спокойствие духа , эти, после здоровья , высшие земные блага, возможны только в уеденении, а как постоянное настроение-только в совершенном отшельничестве. Тогда , если внутренние задатки человека велики и обильны , он будет наслаждаться самим счастливым состоянием , какое только возможно на этой бедной земле.

Да и чего таить? Как бы тесно ни связывали людей дружба, любовь и брак, каждый вполне честно может относиться только к самому себе, да еще разве к детям. Чем менее человек принужден , по внешним или внутренним условиям, приходить в соприкосновение с людьми, тем он лучше. Недостатки одиночества если вперед и не чувствуются , то все-таки сразу видны. Напротив, общество под покровом развлечения , беседы, совместного удовольствия и.т.п. таит много часто неисцелимых зол.

Главная наука и упражнение юношества должно заключаться в приучении себя к перенесению одиночества , потому что оно -источник счастия и спокойствия духа. А из всего этого следует , что выгоднее всего поставлен тот, кто рассчитывает только на самого себя и может быть для себя всем во всем.

Чем более человек имеет в самом себе , тем менее для него могут значить другие. Известное чувство самоудовлетворения удерживает людей , одаренных внутреннею ценностью и богатством, от принесения жертв ради общения с другими. Противоположное чувство делает обыкновенных людей такими общительными и приспособительными : для них именно легче переносить других, чем самих себя. К тому же действительная ценность в глазах общества не уважается, а что уважается не имеет никакой цены . Доказательством и следствием этого является отшельничество каждого достойного и выдающего человека. Что с другой стороны , делает людей общительными , так это их неспособность переносить одиночество, а в одиночестве -самих себя. Внутреняя пустота и недовольство -вот что гонит их в общество , в странствие и на чужбину. Их духу недостает упругости для приведения себя в движение. Поэтому они пытаются поднять их вином , и многие этим путем становятся пьницами. Как раз по той же причине они нуждаются в постоянном возбуждении , и именно в самом сильном , те через подобных себе существ. Без этого дух их никнет под собственной тяжестью и впадает в тягостную летаргию.

Известно , что всякие беды легче переносить в сообществе с другими. К числу таких бед , как кажется, люди причисляют и скуку , почему и сходятся вместе, чтобы скучать сообща. Как привязанность к жизни есть , в сущности , только боязнь смерти, так и стремление к общительности основывается , собственно , не на любви людей к обществу , а на боязни уеденения.

Можно также сказать , что каждый из них представляет только маленькую дробь идеи человечества, а потому требует значительного дополнения посредством других для того , чтобы некоторым образом получилось полное человеческое сознание. Напротив , кто представляет собою целого человека , человека par excellece, (преимущественно, по преимуществу ), тот есть единица , а не дробь, а потому и довольствуются самим собою. В этом смысле обыкновенно общество можно сравнить с русским роговым Чувство и дух большинства людей монотонны , как такой рог : ведь и смотрят из них многие так , будто они постоянно заняты одною и тою же мыслью, а какой-либо иной неспособны и мыслить. Отсюда понятно , почему они не только так скучны , но и так общительны и охотнее всего сходятся в стадо:gregariousness of mankind(табунность, стадность человеческого рода! Однообразие своего собственного существа -вот что невыносимо для каждого omnis stultitia laborat fastidio sui ;( - всякая глупость страдает отвращением к себе самой(лат.). только гуртом и сообща представляют они нечто , как тот роговой хор.Напротив, человек , одаренный умом и духом , подобен виртуозу , в одиночку исполняющему свой концерт , или фортепьяну.Как последний сам по себе есть маленький оркестр , так и он представляет собою маленький мир

Шопенгауэр(напечатано с сокращением)

О том, что человек представляет

Это, т.е. наше существование во мнении других, вследствие особенной слабости нашей натуры, повсюду ставится слишком высоко, хотя уже самое легкое размышление могло бы нас убедить, что оно само по себе несущественно для нашего счастья. Поэтому едва об, яснимо, как сильно радуется внутренне каждый человек, коль скоро замечает в других признаки благоприятного о себе мнения и когда чем-нибудь польщено его тщеславие.

Как кошка мурлычет, когда ее гладят, так точно неизбежно разливается сладостная отрада по лицу, которого хвалят, и именно на поле его претензии, хотя бы похвала была до осозятельности лжива. Знаки постороннего одобрения зачастую утешают его в реальном несчастии или в скудости, с которую текут для него оба доселе рассмотренные главные источника нашего счастья; и, наоборот, достойно изумления, как сильно и неминуемо задевает и даже глубоко огорчает его всякий укол его честолюбия в каком-либо смысле, степени или отношении и каждое умаление, пренебрежение и невнимание.

Положим, что это свойство, поскольку на нем основывается чувство чести, и оказывает благотворные последствия на поведения многих как суррогат их нравственности; но собственно счастье человека, и, прежде всего на необходимое для этого спокойствие духа, оно действует скорее вредно, чем благотворно. Потому-то c нашей точки зрения, полезно положить ему пределы и при помощи надлежащего обсуждения и правильной оценки истинного достоинства, благ по возможности умерить эту чрезмерную чувствительность к чужому мнению, как там где ей льстят, так и там где ее задевают, ибо и то, и другое висит на одной нити. Да и, кроме того, остаешься рабом чужого мнения и благоусмотрения.

Потому-то правильное определение ценности того, чем бываешь, сам в себе и для себя самого, сравнительно с тем, чем только представляешься в глазах других, будет во многом способствовать нашему счастью. К первому отделу принадлежит то, что наполняет время нашего собственного существования, внутреннее его содержание, стало быть, все блага, есть собственное сознание. Напротив, место-где, и то, чем мы являемся для других, - чужое сознание: мы являемся в нем как представление, в связи с примененными к нему понятиями.

Это нечто такое, что вовсе не существует для нас непосредственно, а лишь посредственно и именно насколько им определяется поведение других относительно нас. Но и самое это поведение важно для нас лишь постольку, поскольку оно оказывает влияние на что-либо такое, посредством чего может видоизменяться наша сущность, то, что мы есть в себе самих и для себя. Кроме того, все происходящее в чужом сознании как таковое, для нас безразлично.

Да и сами мы постепенно станем, равнодушны к этому, по мере приобретения достаточного познания насчет поверхности и пустоты мыслей, ограниченности понятий, мелочности настроения, насчет извращенности мнения и количества заблуждений, наполняющих огромное большинство голов. Мы укрепимся в этом равнодушии, когда из собственного опыта убедимся, с каким пренебрежением говорят при случае о каждом, коль скоро его нечего бояться или же полагают, что сказанное не дойдет до его ушей, но в особенности, когда нам доведется порою услышать, как полдюжины бараньих голов презрительно отзываются о величайшем человеке. Тогда нам станет ясно, что тот, кто придает большую ценность людскому мнению, оказывает людям слишком много чести. Во всяком
случае искать своего счастья не в том, что такое человек на самом деле, а в том, чем он является в чужом представлении, - значит обречь себя на печальный и скудный ресурс. Ибо вообще базис нашей сущности, а, следовательно, и нашего счастья представляет наша животная природа. Поэтому самое существенное для нашего благоденствия есть здоровье, а затем средства для нашего содержания, т.е. от забот существование. Почет, блеск, ранг, слава, как бы иные их не ценили, не могут не соперничать с теми существенными благами, ни заменить их; напротив, в потребном случае всякий без колебания променял бы их на те блага.

Ради этого будет весьма плодотворно для нашего счастья, если мы вовремя усвоим себе простое убеждение, что каждый, прежде всего и действительно существует в своей собственной шкуре, а не во мнении других, что поэтому наше реальное личное состояние и положение, - как оно определяется здоровьем, темпераментом, способностями, достатком, женою, детьми, друзьями, местом жительства и т.д.,- в сто раз важнее для нашего счастья, чем то, что благоугодно из нас делать другим. Противоположное убеждение ведет к несчастью. Напыщенно восклицать что,,честь выше жизни,, , значит, собственно утверждать, что,, существование и благоденствие,,--вздор, а важно то, что думают о нас другие.

Конечно, такое восклицание может иметь значение, как гипербола, в основе которой лежит прозаическая истина, что для успеха и устойчивости между людей нам зачастую бывает необходимо нужна честь, т.е. мнение их о нас, к чему я еще возвращусь впоследствии. Если, напротив, видишь , как почти все , к чему люди всю жизнь неутомимо стремятся с неустанным напряжением среди тысячи опасностей и трудностей , имеет последнею целью возвыситься этим во мнении других; если видишь именно, что не только за должностями, титулами и орденами, но и за богатством и даже за наукою и искусством гонятся, в сущности, и главным образом ради этого и что большое уважение и респект других есть последняя цель, к которой стремятся, то это, к сожалению, доказывает только величие человеческой глупости. Придавать слишком много ценности постороннему мнению есть общее господствующее заблуждение.

Коренится ли оно в самой нашей натуре или возникло как следствие общественности и цивилизации, - во всяком случае, оно оказывает на все наши поступки совершенно непомерное и враждебное нашему счастью влияние, которое можно проследить, начиная с того, где это заблуждение проявляется в робком и рабском соображении с ,, qu'en dira-t-on,,, (,,что станут говорить,,фр.), вплоть до того, где оно вонзает кинжал Виргиния в сердце его дочери или где оно совращает людей, ради последующей славы жертвовать покоем, богатством и здоровьем и даже жизнью.

Во всяком случае, тому, кому предстоит властвовать над людьми тем или иным образом направлять их, это заблуждение представляет удобный рычаг. Вот почему в искусстве всякой дрессировки людей указание на возбуждение и изощрение чувства чести занимает главное место. Но по отношению к собственному счастью человека , мы здесь имеем в виду , дело обстоит совершенно иначе , и здесь следует , скорее , предостеречь от придавания мнению других слишком большой ценности. Если же это, как убеждает ежедневный опыт, все-таки представляет обычное явление, если большинство людей постороннему мнению о себе как раз придают наивысшую ценность и потому возятся с ним больше, чем с тем, что как происходящее в их собственном сознании непосредственно для них существует;

если им посредством извращения естественного порядка первое представляется реальною, а второе идеальною частью их существования, если они, таким образом, ставят производное и второстепенное главным делом и им ближе к сердцу образ их существа в чужой голове, чем само существо, то этакое непосредственное предпочтение того, что непосредственно для нас вовсе не существует, и есть самая глупость, которую назвали тщеславием, суетностью, vanitas , чтобы отметить эту пустоту и бессодержательность подобного стремления.

(Статья напечатана с сокращением)